Новый альбом Любови Чучман

Любовь Чучман

Подразделение СветПресс SvetRecordsRussia радо сообщить вам, что совсем скоро увидит свет новый альбом автора и исполнителя из Тюмени Любови Чучман. Называться он будет "Счастлива я".

В качестве презентации мы собрали небольшой видеоклип на песню "Иерусалим", благо, что у нас лежит много материала по Израилю еще с 2006 года. Песня замечательная, а огрехи в съемке, надеемся, вы нам простите.

Израиль в фотографиях

Из поездки на Святую Землю вернулась очередная наша паломническая группа. И как всегда не обошлось без фотографий. Официальный фотоальбом поездки http://vk.com/album-4223481_160487873. А мы публикуем одну из лучших, на наш взгляд, фотографий.

Фото Елена Алаева/Свет миру

Интервью

– Денис, ваш «Иерусалим» – роман многоярусный: тут и быт университетского жития, и псевдодетективная нить, или леса ролевых игр, и любовь-разлучница. Реалии сегодняшнего Израиля вплетаются в фантасмагории в духе Толкиена, и наше родное Средиземноморье становится своеобразным Средиземьем. А каким роман кажется вам изнутри? 

– Толкиен? Нет, я не согласен. Хотя и очень его люблю, да и вообще он мой коллега. Если и есть его влияние, то неосознанное. Сам я его не вижу. Что касается многоплановости или, как вы сказали, «многоярусности», то я бы скорее стал сравнивать свою книгу с Белым, Борхесом или Агноном. Хотя приятнее всего для меня было бы сравнение с Толстым. Впрочем, анализировать себя как-то очень сложно и неловко. Если сравниваешь себя с великими, то возникает ощущение мегаломании, а если с борзописцами, то все это и вообще теряет всякий смысл. Кроме того, говоря о многоярусности как таковой, мы можем потерять из виду вторую компоненту, которая была для меня чрезвычайна важна: общую обращенность к проблеме человеческого существования в его историчности. Я писал эту книгу не только о небесном, но и – и, может быть, в первую очередь – о земном Иерусалиме, его переулках и стенах, его свете и боли. И в значительной степени – об Иерусалиме, говорящем по-русски. 

– Вы впускаете читателя в мир Иерусалима, в пространство своего романа. А чем является земной Иерусалим для вас – это знакомый город, в котором вы когда-то жили, или некий символ, вселенский образ?

– Я думаю, что как раз само это противопоставление и ошибочно. Собственно, книга в значительной степени о том, что Иерусалим, в котором живешь, не может быть только одним или только другим. Экзистенциальное и символическое, боль, кровь и ускользающая истина переплетены не только в книге, но и в самом городе, переплетены слишком тесно, для того чтобы их можно было разделить. Именно поэтому этот город и может дать внимательному наблюдателю какое-то особое понимание – более глубокое, как бы это сказать, более глубинное, чем большинство других мест. Другое дело, что из-за этого же в нем часто невозможно жить. И чем острее человек это ощущает, тем невозможнее становится в этом городе жить.

– Обращались ли вы в вашей книге к конкретному читателю? Или только к себе? И вообще, важен ли для вас читатель?

– Да, для меня очень важно быть услышанным своим читателем. Я знаю, что есть люди, которые пишут для себя или в стол; для меня же это всегда было не так. Для меня литература – это не только вслушивание в существование человека в этом мире, но и в значительной мере своего рода письмо, послание, речь, обращенная к слушателю. Возможно, слушателю потенциальному, отсутствующему в данный момент. И все же стремление быть услышанным «своим» читателем, тем, для кого мои вопросы могут быть важны и созвучны, – это стремление присутствовало на разных этапах. Почти всегда.

Я, разумеется, не имею в виду погоню за модой. Мне кажется, в романе очень мало того, что соответствует сегодняшней литературной моде. И я надеюсь, что те, кто книгу прочитал, с этим согласятся. И это, в свою очередь, сильно затрудняет процесс нахождения книгой своих читателей – тех, кто способен и готов ее услышать. И все же это одна из тех проблем, которые оправданны и с исторической точки зрения тоже. Следовать моде или быть на полшага впереди моды очень выгодно по части продаж, но обрекает не только на удобную ложь, но и на своего рода неверность времени. Вы знаете, в одном из обзоров шести букеровских финалистов было написано, что четыре романа из списка иллюстрируют формы письма, характерные для нынешней русской литературы, а два других намечают возможные контуры ее развития. Моя книга была названа в числе последних, и это было очень приятно. Надеюсь, что это не потому, что я пытался бежать на полшага впереди моды или угадывать пожелания всевозможных литературных тусовок. Если это так, то скорее потому, что, не принадлежа ни к каким тусовкам такого рода, я пытался говорить о бытии человека в современном мире – в конечном счете говорить с мирозданием – напрямую. Это невероятно сложно, но в тех редких случаях, когда это удается, ты смотришь на написанные страницы и говоришь себе: неужели, неужели я смог это сделать. Но что касается аудитории, да – за несоответствие книги ожиданиям читателей приходится платить свою цену. И она может быть достаточно высока. 

– Вы преподаете в университете, ваш рабочий язык – иврит. Это мешает или помогает возвращаться к кириллице, писать по-русски? 

– Как это ни странно, скорее помогает. Как сказали бы на иврите, наука и преподавание – это разные «направленности души», разные типы мысли и мироощущения. Я преподаю европейский модернизм и формальные методы описания культуры на кафедре ивритской и сравнительной литературы. Это чрезвычайно дисциплинирует мысль. Но если бы я это делал по-русски и на примере русских текстов, избыточный рационализм и научный жаргон неизбежно перетекали бы – прямо или косвенно – и в литературные тексты. Подобное происходит очень часто с теми, кто и пишет, и занимается филологией. И чаще всего его влияние достаточно разрушительно. Чрезмерная аналитичность часто перекрывает возможность видеть. У меня же существует естественная языковая преграда, и я ей очень рад. Не думаю, что это идет во вред. Кроме того, по долгу службы я постоянно общаюсь с людьми, пишущими на иврите. Не только с профессиональными писателями; часто мои студенты приносят мне свои первые, еще нигде не публиковавшиеся стихи и рассказы. Такой тесный контакт с иной литературной традицией создает дополнительную критическую перспективу, расширяет поле зрения. Это очень важно.

– Кого бы вы могли назвать своими литучителями, вдохновителями, катализаторами письма?

– Так получилось, что у меня никогда не было литературных учителей. Хотя еще в России, в том возрасте, когда ищешь единомышленников и учителей, я даже пытался ходить в литкружки. Но, к сожалению, ничего более чудовищного и далекого от литературы, чем те литкружковцы, с которыми мне довелось познакомиться, я не видел. Я знаю, что бывает иначе, но в моем случае иначе не получилось. Это были настоящие сгустки амбиций, люди, жаждавшие славы и признания при полном отсутствии своего голоса и того, о чем писать. И боюсь, что те, кто ими руководил, были немногим лучше. Так что всему, что я умею, я научился у мертвых. Что же касается «Иерусалима», мне кажется, что влияние поэзии в нем сильнее, чем прозы. Так, навскидку, я мог бы назвать Боратынского, Хопкинса, Блока, Мандельштама, Пауля Целана. Я понимаю, что это мало что объясняет, но у меня просто нет лучшего ответа.

– Кроме прозы вы пишете еще и стихи. Я знаю, что вы даже составляли «Антологию израильской русскоязычной поэзии», но она, увы, так и не вышла. Какова сегодня ее горькая судьба?

– Увы, это болезненная тема. Я потратил на эту антологию море времени и сил, не говоря уже о том, что какое-то количество людей из-за нее со мной поссорились. Перерыл горы книг и журналов; я думаю, что у меня дома самое большое собрание русскоязычной поэзии Израиля: либо здесь написанной, либо написанной людьми, ключевыми для израильской истории. От русских стихов Рахели и стихов Жаботинского – кстати, удивительных по своему качеству и чувству языка – до стихов моих ровесников, написанных в самом конце двадцатого века. Я попытался отобрать в равной мере стихи разных направлений, разных школ, при этом не перегружая антологию избытком имен, чтобы она не была излишне мозаичной. Собственно, из-за этой попытки ограничить количество имен на меня многие и обиделись. Но книга издана не была. А она, на мой взгляд, получилась очень хорошая и интересная. Я еще попытаюсь найти для нее издателя. Хотя теперь – поскольку прошло уже почти пять лет – к ее названию придется добавить «в двадцатом веке».

– И напоследок – каковы ваши литературные планы? Что творится сейчас? 

– Я довольно долго почти ничего не писал, кроме науки. Было ощущение не то что бы опустошенности, скорее пустоты, даже нет, не то. Но вы же знаете, это тысячу раз описано в биографической литературе. Знаю. Было чувство, как у человека, сделавшего глубокий выдох. А еще я понимал, что теперь умею решать массу новых для себя технических проблем – роман все-таки устроен не так, как стихи, рассказы, эссе или статьи. Так что еще один роман я мог бы написать гораздо быстрее. Но проблема в том, что это была бы такая же – или почти такая же – книга. А это лишено всякого смысла. Я не пишу серийные детективы и вообще не вижу себя в качестве части того, что на новом русском языке называется «литературными проектами». Я хотел написать другую книгу. Совсем другую и о другом. Мне хотелось написать книгу о дороге, о человеческой жизни как дороге. И теперь я думаю, что могу ее написать. Я даже, кажется, уже знаю, как ее назову.

Беседовал с писателем Михаил Юдсон

23 ноября 2006 года

Иерусалим-2

Небольшой анонс романа Дениса Соболева "Иерусалим" я представил немного ниже фрагментом, обратившим мое особое внимание. А теперь о моих ощущениях после прочтения книги.

Несомненно, "Иерусалим" совершенно не христианская книга. Даже не из-за наполняющей его страницы мистической нечисти, хотя и этого достаточно, чтобы особо нервные закрыли книгу на первых страницах. Но особый дух опустошенности и оторванности от Бога витает над этим произведением, несмотря на удивительную близость к Господу географически. Наверно, большое влияние на эту атмосферу оказало состояние постоянной войны, в которую втянут Израиль, могущее повергнуть в депрессию любого человека. Эта война постоянно выглядывает со страниц романа, то скрытно, то откровенно. Ты постепенно пропитываешься чувством тревоги и беспокойства, но автору, тем не менее, удается через всю эту тревогу передать величие Святой Земли, ее поразительную бескрайность и умиротворенность при удивительно ничтожных географических размерах. Но книга тем не менее очень библейская что ли, как и сам Израиль. К финалу, ты ощущаешь, что Израиль погружен в бесконечность и граница его уходят во вселенную.

Особо хочется отметить новое открытие великого города Иерусалима, давшего название роману. Обычность туристического взгляда на исторические памятники этого места на Земле, а также чисто библейского понимания, растворилась в некой мистической дымке, которую удалось привнести автору. Многочисленные улочки, наполненные людьми, вдруг приобрели особый смысл, перестали быть обычными, пришло понимание того, что в этом городе вообще нет ничего обычного. Иерусалим теперь для меня воистину центр цивилизации. Спасибо автору.

В следующем посте интервью Д. Соболева "Независимой газете".

Текст С. Исаев

"Иерусалим"

Благодаря небольшой простуде и очередной распродаже, читаю книжку под интересным названием "Иерусалим". Читать еще не закончил, поэтому, наверное, высказываться еще рано. Скажу только, что автор ее - Денис Соболев, профессор университета в Хайфе, человек, непосредственно живущий в городе с таким нерусским, но так много нам говорящим названием - Иерусалим.

Хочу поделиться одним эпизодом, выражаясь киношным языком, этой книги. Разговор с монахом-иезуитом. "...Вы зря иронизируете, - Джованни пододвинул кресло поближе к столу, - то, что мы не ценим, когда оно с нами, еще не значит, что нам не будет больно, когда его с нами не будет. Более того, Святой Фома (Аквинский - прим. мое) считает, что лишенность Бога и ощущение того, что это потеря навсегда, - это и есть корень адских мук. Человеческая душа создана для того, чтобы быть с Богом, и поэтому такая потеря страшнее потери ноги или руки, страшнее любой боли, страшнее сковородок и котлов со смолой, которые так часто рисуют. Фома называет это... боль утраты. Утраты навсегда; утраты того, без чего ничего нет..."

А ведь насколько проста и точна эта формулировка. Можно много мудрствовать на разные темы, в том числе и богословские, но если ознакомиться с трудами отцов церкви, то насколько все становится проще. Ведь сколько веков они ломали голову, молились, читали Писание, чтобы найти жемчужины мудрости.

Текст С. Исаев

Мгновения Израиля

Итак, очередная группа поломников Тюменской христианской церкви "Свет миру" отправилась в поездку на Святую Землю. Ежегодно, в течение уже пяти лет, христиане из Тюмени и других городов Урало-Сибирского региона имеют воочию увидеть святыни христианского мира, вдохнуть воздух Израиля.

В связи с этой поездкой, мы решили показать вам некоторые фотографии, имеющиеся в архиве церкви.

Первая фотография появится завтра, а сегодня - одна из групп паломников на Святой Земле.

Текст Сергей Исаев

Фото архив ТХЦ Свет миру

Где эта улица

В Иерусалиме раскопали транспортную артерию возрастом 1500 лет

Археологи, работающие в Старом Иерусалиме, в очередной раз убедились в том, что планировка этого древнего города менялась довольно мало, несмотря на частые перестройки. Расположение главной улицы оставалось неизменным многие века: она начиналась у западных ворот (ныне это Яффские ворота) и шла на восток, где упиралась в Храмовую гору. Сейчас эта улица носит имя царя Давида и разделяет Христианский и Армянский кварталы. Раскопки у Яффских ворот показали, что она существовала еще в V веке. 

Ученые давно уже мечтали закопаться в этом месте поглубже. Но это было весьма затруднительно: район Яффских ворот постоянно запружен народом, и раскопки сильно затруднили бы жизнь туристам. Наконец, в 2009 году власти решили провести комплексную реконструкцию этого района, в том числе отремонтировать улицу царя Давида. Перед реконструкцией провели очередные археологические изыскания, в ходе которых на глубине 4,5 метра были обнаружены остатки древней мостовой.
Обнаруженная улица была главной западно-восточной артерией Иерусалима полторы тысячи лет назад, в те времена, когда город процветал под властью византийских императоров. Население города тогда достигало 200 тысяч человек - огромная цифра для первых веков нашей эры. Иерусалим тогда был христианским городом: евреи были оттуда изгнаны императором Константином веком ранее, а до появления ислама оставалось еще два века. Уже был построен (в конце IV века) Храм Гроба Господня. В 440-е годы в Иерусалим перебралась, поссорившись со своим мужем, Феодосием II, благочестивая императрица Евдокия. При ее попечительстве была построена церковь Иоанна Крестителя (в середине нынешней улицы царя Давида) и расцвели монашество и христианская ученость. 
В тот же благополучный и относительно спокойный период (точнее - в середине VI века) в епископском городе Мадабе (территория современной Иордании, у самой границы с Израилем, километрах в 50 от Иерусалима) было создано одно из самых замечательных произведений ранневизантийского искусства - огромная мозаичная карта Святой земли. Она была выложена на полу церкви, посвященной Георгию Победоносцу, из 2 миллионов тессеров (отдельных элементов, составляющих мозаику) и имела размеры 21 на 7 метров. Карта охватывает территорию от Ливана до дельты Нила. На ней запечатлены все главные христианские святыни Палестины с пояснениями по-гречески. 
Чем дальше, тем больше ученые убеждаются, что эта карта-мозаика не только очень красива (она создана в период расцвета византийского мозаичного искусства), но и удивительно точна. Она ориентирована не на север, как современные карты, а на восток (в соответствии с традиционной ориентацией православных церквей). Взаимное расположение городов и деревень (их на карте отмечено около 150) вполне соответствует их реальному расположению, так что паломники, вероятно, не просто любовались на нее, а еще и планировали с ее помощью свой маршрут. 
Разумеется, центральное место на карте занимает Иерусалим с узнаваемыми городскими воротами, церквями (в том числе Гроба Господня), Башней Давида и, конечно же, с главными улицами, обрамленными колоннадами. На карте (см. иллюстрацию к статье) прямая улица, пересекающая город слева направо - это Cardo Maximus, шедшая от Дамасских ворот до горы Сион. Строение посередине - Храм Гроба Господня. Яффские ворота наверху, и начинающаяся у них улица и есть нынешняя улица царя Давида.
Остатки колоннады археологи пока не нашли, но уверены, что найдут: они уже не раз убеждались в точности Мадабской карты. Именно благодаря этой карте ученые в свое время нашли древний Аскалон и Новую церковь в Иерусалиме, построенную императором Юстинианом в 543 году и разрушенную землетрясением в 746-м. 

...Расцвет христианского Иерусалима под властью византийцев продолжался до 614 года. Последовал период войн: в 614 году город захватили персы (и разрешили евреям вернуться в город), в 629-м византийцы отвоевали его обратно (и опять изгнали евреев), а в 638-м Иерусалим взяли арабы. Мусульмане в этот ранний период своей истории отличались гораздо большей веротерпимостью, чем христиане: они опять вернули в Иерусалим евреев, но и христианам разрешили там остаться и владеть своими святынями. Тогда и началась история Иерусалима как священного города трех мировых религий. Со временем оформилось разделение Старого города на Христианский, Мусульманский, Еврейский и Армянский кварталы, а разделяли их две пересекающиеся улицы, существовавшие с незапамятных времен: северно-южная Cardo Maximus и западно-восточная улица царя Давида.

Фрагмент Мадабской карты. Фото с сайта columbia.edu

по материалам www.lenta.ru